September 8th, 2011

Экстремизм духа как социально-умышленный офсайд

Ожидая в библиотеке свои книжки, обратил внимание на полку новых поступлений в библиотеку, среди которых оказалась и книга В. И. Красикова «Экстремизм: паттерны и формы» (М., 2009). Зачитался, хотя это не относится к моей тематике. Выхватил пару тезисов, повлекшие собственные рассуждения.

«Главные признаки экстремизма, отличающие его явления от любых других радикальных поступков (агрессивных, вызывающе ненормативных), — это корпоративность, категориальная сознательность и активность отличительного противостояния. За экстремистским действием, в отличие от простого эксцесса, выходки, стоят концепция и группа». (с. 54)

Обосновывая экстремизм духа, автор касается ригористов. По его мнению «это экстравертированные люди, чье внимание поглощено формальной, нормативной стороной социальной жизни. Вообще-то они наиболее социализированные существа в ущерб себе и другим. Они принимают очень серьезно общественные нормы, законы и идеалы, идентифицируя себя с ними, с их «правильным» выполнением…». (с. 261)

Огрубленный перенос приведенных положений приводит к следующим суждениям.

1) В правоведении понятие нормы является основным как для регулирования социальных отношений, так и для правопонимания и правоприменения. В этом случае нормативное как неэкстремистское пересекается с позицией В. И. Красикова.

2) Реальное правоприменении основывается на правосознании, типы которого проявляются у различных участников юрисдикционных производств. Это же влечет выделение особых типов этик: судейской, адвокатской и т. д. Налицо в качестве признака (для носителей профессионального правосознания) связь с группой (корпорацией), ее догматикой (категориями). Это создает возможность для усмотрения в деятельности некоторых профессиональных групп (при возникновении соответствующих условий) экстремизма духа.

3) Если ориентироваться на преамбульные нормы Европейской конвенции о защите прав и свобод человека, Конституции России 1993 г., то правопонимание (как норма!), формируемое правосознание, требование к правильному правоприменению основывается на человекоцентричности. Яркий пример этому нормы ст. 2 Конституции РФ (человек, его права и свободы — высшая ценность).

Реальное право, реальное правоприменение может выводить на суждение, что большинство «специально обученных» групп, действующих, например, в уголовном процессе, объединенных не частным интересом людей, а публичным интересом, могут создавать умышленный офсайд, не активно играть на правом поле (ст. 123 Конституции, ст. 15 УПК РФ), а отступать из него, оставляя, например, адвокатов — представителей потерпевших, адвокатов — защитников подозреваемых в социальном офсайде. Это большинство (суд + гособвинение + органы предварительного следствия) будут образовывать свою созданную ими норму правопонимания, из которой выпадают те, кто является носителем идеалов — преамбульных норм Европейской конвенции, Конституции России и попадает в формы экстремизма духа. Подобные тенденции можно увидеть в реальном правоприменения, в котором доминирует этатизм (государственный интерес), а не частный (человеческий). Игроки правого поля, объединенные интересами властных участников правоотношений — нигилистичны по отношению к доминанте человеческого в праве и правоприменении (умышленно вышли из зоны такого правопонимания). Максимальная социализация, принятие принципов, духа права — правовой идеализм, в таком случае, может являть собой экстремальные формы правосознания.

Вроде бы ратовали за исключение правового нигилизма, на самом же деле… А книжка — очень интересная, хочется к ней вернуться.